[233-279] [280] [281] [282] [283] [284] [285] [286] [287] [288] [289] [290-304]
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Предисловие... 3 |
собеседником, в молодости увлекался философией и экономическими теориями настолько, что родившемуся своему сыну в честь француза Прудона, чтобы не сильно раздражать большевиков, дал немного завуалированное укорочением имя Рудон.
Неуёмная типично карабахская активность постоянно выливалась у него нередко в необычные для городской жизни поделки. Живя в самом центре каменных джунглей Баку на улице Корганова, недалеко от перекрестия её с Торговой, где плотно высятся темно-серые дома, а тротуары и проезжая часть закатаны в асфальт, он умудрился отвоевать около самой стенки дома у тротуара небольшой квадратик земли, из которой выступал мощный ствол виноградника, упорно поднимавшийся до самого их большого балкона, расположенного на втором этаже здания, и там побеги его в летние месяцы образовывали зелёную тенистую беседку, где душными бакинскими вечерами их семейка попивала чаи. Иногда он, скорее, из тоски по деревенской жизни, чем из соображений семейной экономики, заводил в квартире уголки живой природы. В их доме постройки ещё XIX века были высокие потолки, просторные комнаты и бытовые помещения, и какое-то время из их огромной ванной комнаты раздавалось хлопотливое кудахтанье кур и воинственные крики петушков под аккомпанемент скрипичных пьес и фортепьянных упражнений, исполняемых по соседству Рудиком и его младшей сестрой. Поле Рудиковых интересов обширно распространялось от музицирования до физики, и от спортивной гребли до живописи, в литературе его одинаково увлекали французские лирические романисты XIX – начала ХХ века и холодная поза желчного Печорина. Если французов я принимал в свои душевные закоулки в связи с нарастающим интересом к амурным делам, то неестественная артистическая наигранность, развитое чувство превосходства над окружающими, часто переходящее в злобную желчность, и скорее, говорящее о скрытном комплексе неполноценности героя, чем о «лишнем человеке», отвергаемом обществом, с очевидным раздражением не принималось мной в качестве серьёзного предмета для размышлений. Ну, разве может стоять что-то достойное внимания за популярными в народе фразами «...Судьба индейка, а жизнь копейка!» – какая-то позёрская пустая трескотня. А Рудик часто в своей характерной артистической манере любил нараспев произносить подобные глупости. Не скажу, чтобы от подобных вещей между нами пробегала прохладная тень – в душе я прощал это увлечение моего друга поверхностными эффектами, принимая их за обязательный атрибут любой артистической натуры |
