[233-269] [270] [271] [272] [273] [274] [275] [276] [277] [278] [279] [280-304]
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Предисловие... 3 |
«Убийцу сына моего!.. где голова его? Тазит!.. Мне череп этот нужен. Дай нагляжусь!».
Да, именно так и поступили наши поэты с этим популярным у горцев сказанием, в результате чего они преподнесли нам талантливо переработанные варианты горской легенды со всей её атрибутикой. Причина же использования в черкесской легенде к армянам унизительных эпитетов заключается в том, что армяне и грузины были единственными серьёзными христианскими ненавистными раздражителями, жившими в соседстве с черкесами и другими мусульманами на Кавказе. И, наконец, время, в котором довелось жить и творить Пушкину и Лермонтову, сохраняло близкую память о войне 1812-го года, в ходе которой выдвинулись выдающиеся герои-армяне, как с русской, так и французской сторон, и, как офицер, служивший на Кавказе, Лермонтов должен был быть наслышан об армянских корнях наполеоновского маршала Мюрата, с русской же стороны о героях – Мадатове, Бебутове, братьях Давиде и Иване Абамеликовых, Делянове, Ахвердове, Меликове, Ашхарумове, о великом русском воителе Суворове, наконец, бывшем по материнской половине армянином (московская ветвь карабахского рода Мануковых) и многих других, и не только генералах, а Пушкин с некоторыми из этих героев вообще был достаточно близко знаком. Так что делать из армян символ трусости у обоих поэтов не было решительно никаких объективных оснований. Своеобразная перекличка поэтов продолжалась и в их одноимённых поэмах «Кавказский пленник», которые, однако, не имеют столь выраженного мусульманского жесткого психологизма, как в только что рассмотренных произведениях, более вероятной причиной чему являлось слабое погружение авторов в иную, поверхностно знакомую, цивилизационную среду. Через четверть века к этому загадочному горскому народу, решительно отрицающему христианскую жизненную философию, начал подбирать ключи Толстой в повести «Казаки». Видимо, не совсем удовлетворённый результатом, спустя десять лет он продолжил вхождение в незнакомый мир в своей повести «Кавказский пленник», как бы приглашая читателя сравнить собственную силу убеждения с поэтическими переработками горской легенды своих предшественников. Жизненный кавказский опыт Толстого состоял из трёхгодичной службы в казачьей станице на берегу Терека, где он участвовал в военных действиях против горцев. Последний раз Толстой берётся раскрыть нам чеченский мир в большой повести «Хаджи Мурат» уже в начале ХХ века. Приступая к чтению этих трёх повестей, я с каким-то превосходством в знании обычаев горских народов высокомерно ожидал |
