[233-269] [270] [271] [272] [273] [274] [275] [276] [277] [278] [279] [280-304]
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Предисловие... 3 |
обязательных промахов великого русского писателя в знании тонкостей быта и жизненной философии чеченцев, но каждый раз Толстой оставлял меня с носом. В этих своих вещах он ни разу не прибегал к облегчению своей задачи путём включения в текст местных колоритных сказаний, всегда опираясь исключительно на личные впечатления.
В произведениях второй половины XIX века у многих русских писателей остро звучит тема ухода в прошлое милой сердцу патриархальной старины, и стремительное наступление новых, буржуазных, порядков, готовых смести этот здоровый консервативный уклад русской жизни. Причём, Тургенев, Островский и Гончаров, к примеру, совершенно по-разному относятся к происходящим переменам: Тургенев к уходящему прошлому относится с болезненным сожалением, не понимая нравственной природы этого нового делового поколения; Островский одинаково яростно набрасывался на «проклятые родимые пятна» деспотического прошлого и столь же рьяно бичевал бездушность нарождающегося поколения; Гончаров в своих обычно больших романах занимает нейтральную позицию, но не судьи, а стороннего наблюдателя, однако это не холодный наблюдатель, а человек, одинаково любящий своих героев прошлой и наступающей эпох. Правда, отдельным малозаметным штришком он выражает некоторое предпочтение Илюше Обломову, его внутреннему миру, чем символу нового поколения, Штольцу, и психологически это происходит и у читателя только потому, как мне казалось тогда, что носитель этого нового – не свой, иностранец. Много позже я был, похоже, ближе к истине: Илья на самом деле мучился извечным фундаментальным русским вопросом о смысле жизни, тогда как Штольц на поколения вперёд был запрограммирован на преумножение достатка. Советская литературная критика навесила обидное клише на героя романа Илюшу и сделала из Обломова нарицательное существо для нескольких поколений школьников, создав из него символ отчаянной человеческой лени. Хорошо помню, как на школьных уроках я краснел, потел, но произносил-таки карикатурные слова осуждения в адрес Обломова, а краснел я потому, что своими словами я предавал Илюшу, к которому один на один в глубине души я относился с большой симпатией – многие его речи возвращали меня самого в моё сказочное теплое детство. Такое мое поведение перед классом в какой-то степени было извинительным, потому что интуитивно мне не хотелось выставлять Илюшу на осмеяние нашим жестоким ученикам. Обидней всего было то, что на официальных уроках литературы, истории нам приходилось излагать не свои, часто неординарные суждения, а жевать |
