[233-289] [290] [291] [292] [293] [294] [295] [296] [297] [298] [299] [300] [301] [302] [303] [304]
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Предисловие... 3 |
сложные пассажи. Поначалу в океане фортепианных, скрипичных и резких звуков духовых инструментов я откровенно раздражался и нервно ждал, когда прекратится, наконец, вся эта звуковая свистопляска и мы сможем пройтись по нашим обычным вечерним городским маршрутам. Вообще мне казалось после посещения консерватории, что здесь эти несчастные мои сверстники только и делают, что дудят в свои трубы или колотят по клавишам целыми днями, однако вскоре я убедился, что у них, помимо музыки, все остальные интересы такие же, как у нормальных людей: один из одноклассников Рудика, Юра Толбин, пристрастился с нами ходить в яхт-клуб, другой, Боря Травинский, своё свободное время проводил в библиотеке Ленина, что на Парапете, серьёзно штудируя «Капитал» Маркса. Однако отношения между людьми в этой юношеской музыкальной среде заметно отличалась от складывавшихся взаимоотношений среди обычных школьников. Здесь среди ключевых элементов отношений в среде выделялся дух соперничества, азарт конкуренции. Труд каждого юного музыканта ежедневно совершался в замкнутом пространстве один на один с инструментом на протяжении многих часов, разбавляясь довольно-таки редкими общениями с преподавателем. Сами же ученики предъявляли свои трудовые успехи на сравнительно редких отчетных концертах, которые невольно рассматривались как очередные конкурсы. Между погруженными в себя «конкурентами» обычно сновали заведомо не претендующие на лавры их одноклассники, разряжая напряжение в атмосфере класса. Одним из таких челноков долгое время был мой друг – на его долю вместе с добрейшей Зоей Камышевой, грустно постигавшей премудрости игры на огромном контрабасе, выпадала эта миссия по сглаживанию острых углов в их музыкальном коллективе.
Ближе к Новому году в консерватории проводился зональный Закавказский конкурс имени Чайковского, где обычно звучали не маленькие пьески, а крупные музыкальные произведения – инструментальные концерты в сопровождении оркестра, и здесь я впервые не насильно и без раздражения, а с познавательным интересом, но пока ещё без эмоционального возбуждения, слушал музыку в больших объёмах. Это было растапливание самой верхней ледяной корки, а до глубин души было пока очень далеко. Требовался какой-то мощный толчок с совершенно иной стороны, но откуда он должен был последовать, было ещё неизвестно. Дома сестра разучивала сонаты Бетховена, и я порой просил её почаще обращаться в моём присутствии к «Лунной сонате», а сонату, как я называл, для буйно помешанных психов, то есть «Аппассионату», стараться разучивать в часы моего отсутствия дома. |
