Генрих Багиян "Частная хроника ХХ века"

высокие, крупные, каждый весом с добрый центнер, очень похожие друг на друга, светловолосые, голубоглазые, розовощекие, конопатые и излучали они прямо-таки яростную любовь к своему единственному сыну Фимочке, и в тепле этих чувств грелись и мы, его друзья. Мать Фимы была домохозяйкой, то есть не работала, и семью содержал отец, потомственный в нескольких поколениях шорник. Больше всего меня пленило журчащее своеобразие их русской речи не просто с еврейским выговором, но и с необычным построением фраз, поражающим совершенно иной речевой музыкой, которую хотелось слушать бесконечно. Дома у Фимы была богатая библиотека дореволюционных изданий в золотом тиснённых коленкоровых переплётах, собранная прежними поколениями Гурфинкелей. Увлёкшись чтением полного издания Шекспира, я стал часто посещать дом этих милых людей и скоро стал ловить себя на мысли, что, кроме выбора очередной стопки книг, меня сюда влекло, как в театр, желание послушать необычную сочную речь в исполнении этих невольных блестящих артистов. В те дни дома у Гурфинкелей мне впервые представилась возможность увидеть огромную разницу между двумя русскими переводами Шекспира – этим спокойным дореволюционным хроникальным повествованием и сильно проперчённым эмоциями текстом Маршака. Разница была примерно такая же, как в исполнении оперных партий плавно струящимся итальянским голосом и эмоциональным рваным ритмом русской оперной традиции. Да, да, передо мной лежали первые и, к сожалению, не последние вещественные доказательства разного и часто вольного обращения переводчика с авторским текстом.
Коротко о других ребятах из близкого круга нашего общения. Невысокого роста, аккуратненький и одновременно моторный Алик Наги-заде своим смоляным вопросительно влекущим взглядом успешно втягивал нас в азарт той или иной спортивной игры, и эти же глаза удовлетворённо искрились, когда на классной доске появлялись волшебные по красоте и краткости математические доказательства нашего Давида Яковлевича. Именно на наших быстродумов – Алика, Фонштейна, и Сребницкого – выпадала роль первопроходцев в демонстрации усвоения наиболее необычных для мальчишеского восприятия разделов математики – бинома Ньютона, начал теории пределов и их приложений в теоремах по объёмам тел вращения. Остальным требовалось больше времени для обследования нового поля знаний, пока оно не становилось знакомым и удобным для использования.
Среди «овец» Давида Яковлевича особое место занимал Роберт Аракелов, в котором вирус математики расплодился настолько

стр.